Кодекс гражданского судопроизводства: проблемы регулирования отдельных принципов правосудия

Материал подготовлен с использованием правовых актов по состоянию на 11 июня 2026 г.

Акцентируется внимание на проблемах регулирования отдельных принципов правосудия в Кодексе гражданского судопроизводства.

ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ

● Кодекс гражданского судопроизводства (далее – КГС)

● Кодекс о судоустройстве и статусе судей (далее – Кодекс о судоустройстве)

Принципы судопроизводства имеют огромное и разностороннее значение для формирования, функционирования и развития отрасли гражданского процессуального права, что неоднократно отмечалось в научной литературе^1–7.

Принцип независимости судей и подчинения их только закону

В части 1 ст. 11 КГС указано, что при осуществлении правосудия судьи независимы и подчиняются только закону. Отмеченное правило возникло из ч. 1 ст. 110 Конституции («судьи при осуществлении правосудия независимы и подчиняются только закону») и ч. 1 ст. 67 Кодекса о судоустройстве («судья и народный заседатель при осуществлении правосудия независимы и подчиняются только закону»), представляет собой классическую максиму правосудия и как таковое возражений не вызывает.

Согласно ч. 2 ст. 11 КГС судьи рассматривают и разрешают дела в условиях, исключающих постороннее воздействие на свободу формирования их внутреннего убеждения и волеизъявления. Указанное предписание является новеллой в правовом регулировании, однако оправданность его существования вызывает определенные сомнения. Прежде всего возникает вопрос, что понимается в анализируемой норме под посторонним воздействием, потому что по смыслу нормы выходит, что не постороннее воздействие на свободу формирования внутреннего убеждения и волеизъявления судей возможно.

Кроме того, как полагает автор, идея о том, чтобы исключить совершенно любое воздействие на формирование внутреннего убеждения и волеизъявления судей, утопична сама по себе, т.к. внутреннее убеждение и волеизъявление человека никогда не формируются абсолютно свободно, такое формирование происходит под воздействием большого числа факторов, и наличие подобного рода воздействующих факторов нельзя не учитывать применительно к гражданскому судопроизводству. Ведь внутреннее убеждение судей формируется под самым непосредственным воздействием поведения участвующих в деле лиц, которые путем представления доказательств и доводов, заявления ходатайств и возражений пытаются убедить суд в правоте позиции одной стороны спора и ошибочной позиции другой.

Таким образом, вопрос заключается не в том, чтобы исключить какое бы то ни было воздействие на судей в ходе рассмотрения и разрешения ими дел, а исключить воздействие на них только определенного рода – воздействие противоправного (т.е. не допускаемого, запрещаемого нормами права) характера. В этом плане весьма показательно содержание ч. 3 ст. 67 Кодекса о судоустройстве: «Воздействие в какой-либо форме на судью и народного заседателя с целью воспрепятствовать всестороннему, полному и объективному рассмотрению конкретного дела или добиться вынесения незаконного судебного постановления влечет за собой ответственность, установленную законодательными актами». Как видно, норма запрещает не любое воздействие на судью, а воздействие с определенной (противоправной) целью – «воспрепятствовать всестороннему, полному и объективному рассмотрению конкретного дела или добиться вынесения незаконного судебного постановления».

Воздействие с подобными целями запрещают и нормы Уголовного кодекса (далее – УК), устанавливающие ответственность за преступления против правосудия, а именно насилие в отношении судьи или его близких с целью воспрепятствования законной деятельности судьи или принуждения к изменению характера этой деятельности (ст. 388 УК), вмешательство должностного лица с использованием своих служебных полномочий в какой бы то ни было форме в деятельность судьи с целью воспрепятствования всестороннему, полному и объективному рассмотрению дела либо с целью добиться вынесения незаконного судебного акта (ст. 390 УК).

Оценки в аналогичном ключе заслуживает также норма второго предложения ч. 2 ст. 11 КГС, согласно которой какое-либо вмешательство в деятельность судей по осуществлению правосудия недопустимо и влечет ответственность по закону. Норма почти дословно воспроизводит положения ч. 2 ст. 110 Конституции: «Какое-либо вмешательство в деятельность судей по отправлению правосудия недопустимо и влечет ответственность по закону».

Однако, если в Конституции (в силу высокой степени обобщения и абстракции содержащихся в нем предписаний) наличие подобного рода норм (с неконкретизированным содержанием) еще можно как-то оправдать, их закрепление (дублирование) в таком же неконкретизированном виде на уровне отраслевого процессуального законодательства считается недопустимым. Ведь по буквальному смыслу второго предложения ч. 2 ст. 11 КГС получается, что абсолютно любое вмешательство в деятельность по отправлению правосудия запрещается, в то время как сам КГС допускает некоторые способы такого вмешательства.

Как пример – деятельность вышестоящих судебных инстанций по проверке постановлений нижестоящих судов в апелляционном (гл. 55 КГС), кассационном (гл. 56 КГС) и надзорном (гл. 57 КГС) порядках, включая возможность выхода за пределы соответствующей жалобы, протеста, представления (ч. 4 ст. 575, ч. 3 ст. 607, ч. 2 ст. 626 КГС), а также возможность дачи указаний обязательного характера нижестоящим судам при направлении им дел на новое рассмотрение (ст. 610, 629 КГС).

С учетом изложенного в ч. 2 ст. 11 КГС более правильно было бы написать, что не допускаются и влекут ответственность по закону только противоправные (т.е. не предусмотренные законодательством или прямо запрещенные им) воздействие на судей и вмешательство в их деятельность по осуществлению правосудия.

Гарантии независимости судьи

По поводу ч. 3 ст. 11 КГС («гарантии независимости судьи устанавливаются Конституцией Республики Беларусь, Кодексом Республики Беларусь о судоустройстве и статусе судей, настоящим Кодексом и иными законодательными актами») отметим следующее.

В силу своего бланкетного содержания норма ч. 3 ст. 11 КГС является малоинформативной, что порождает вопрос о целесообразности ее присутствия в КГС. Для сравнения, ст. 67 Кодекса о судоустройстве, посвященная принципу независимости, не содержит подобных бланкетных предписаний, а просто перечисляет (ч. 2 ст. 67 Кодекса о судоустройстве) соответствующие гарантии: «Независимость судьи и народного заседателя обеспечивается установленными законодательными актами порядком их назначения (избрания, утверждения), приостановления и прекращения полномочий, неприкосновенностью, процедурой рассмотрения дел и вопросов, тайной совещания при вынесении судебных постановлений и запрещением требовать ее разглашения, ответственностью за неуважение к суду или вмешательство в его деятельность, иными гарантиями, соответствующими статусу судьи и народного заседателя, а также созданием надлежащих организационно-технических условий для деятельности судов».

Принцип равенства всех перед законом и судом

В главе 2 «Цели, задачи и принципы гражданского судопроизводства» КГС довольно значительные изменения претерпело регулирование общих положений (начал), имеющих отношение к обеспечению равенства участников судопроизводства.

Глава 2 КГС касается вопросов равенства всех перед законом и судом, о равенстве же сторон гл. 2 КГС напрямую не упоминает. Такой подход означает, видимо, то, что равенство сторон в процессе рассматривалось разработчиками КГС как частный случай равенства всех перед законом и судом, и с подобным подходом, думается, есть все основания согласиться. Ведь равенство перед судом для лиц, имеющих непосредственную заинтересованность в исходе дела (в первую очередь сторон), означает, в частности, то, что указанным лицам должны быть предоставлены равные возможности по отстаиванию (обоснованию правомерности) перед судом собственной позиции в споре, т.е. равные возможности для защиты в судебном порядке своих прав и охраняемых законом интересов. А с точки зрения юридической техники такие равные возможности предполагают не что иное, как наделение указанных лиц комплексом равных процессуальных прав, или, другими словами, равенство сторон в процессе.

Таким образом, в отраслевом процессуальном кодексе (в той его главе, которая посвящена принципам правосудия) должно отражаться только какое-то одно из двух упомянутых выше конституционных начал – или о равенстве всех перед судом и применяемым судом законом (ст. 22 Конституции), или о равенстве только сторон (ч. 1 ст. 115 Конституции), но никак не двух этих положений одновременно. В этой связи подход, реализованный в гл. 2 КГС, представляется более оптимальным, равно как заслуживает одобрения и то, что в гл. 2 КГС отражение получило именно правило ст. 22 Конституции (ведь начало равенства должно обеспечиваться по отношению не только к сторонам, но и к иным участникам судопроизводства).

Согласно ч. 1 ст. 13 КГС «правосудие по гражданским делам осуществляется на началах равенства всех перед законом и судом» (вероятно, данное правило является усовершенствованным вариантом нормы, закрепленной в ч. 1 ст. 8 Кодекса о судоустройстве), – «правосудие в Республике Беларусь осуществляется на основе равенства граждан, организаций перед законом и судом»). Используемый термин «всех» позволяет охватить действием анализируемого принципа не только лиц, участвующих в деле, но и иных участников гражданского судопроизводства (согласно гл. 9, 10 КГС таковыми являются свидетели, эксперты, специалисты, переводчики, понятые, а также представители).

Более того, термин «всех» указывает на то, что под действие принципа равенства перед законом и судом подпадают даже те субъекты, которые согласно принятым в процессуальном законодательстве подходам традиционно не квалифицируются в качестве участников судопроизводства. И в этом плане стоит отметить, что с первым предложением ч. 1 ст. 13 КГС не вполне согласуется ч. 2 ст. 13 КГС, где говорится о недопустимости предоставления предпочтений или осуществления дискриминации лишь в отношении лиц, участвующих в деле, и иных участников процесса.

Среди субъектов, которых процессуальное законодательство не относит к участникам судопроизводства, но в отношении которых анализируемый принцип должен действовать, можно назвать, например, представителей публики (т.е. лиц, имеющих право присутствовать при открытом рассмотрении судами дел), которые вправе претендовать на предоставление им равных возможностей по доступу в залы судебных заседаний и по восприятию, фиксированию всего там происходящего (ст. 17, ч. 1 ст. 256, ч. 4, 5 ст. 258 КГС), равно как и на одинаковое отношение в случае привлечения их к ответственности за нарушение действующего в судебных заседаниях порядка (ч. 2 ст. 126, ч. 1, 2, 6 ст. 259 КГС). Сюда же относятся субъекты, у которых судом истребуются доказательства (ч. 4, 5 ст. 180 КГС), адресаты частных определений суда (ст. 321 КГС), представители общественности (см. ч. 5 ст. 55, ч. 2 ст. 59 КГС) и прочие лица, для каждого из которых действие принципа равенства перед законом и судом имеет свое специфическое (с учетом их статуса и связи с судебным процессом) преломление.

Но наряду с отмеченным в ст. 13 КГС присутствуют некоторые новые и не вполне удачные моменты. Так, норма второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС гласит: «Никто не может пользоваться преимуществами и привилегиями, противоречащими закону». С помощью указанной нормы разработчики КГС, вероятно, хотели сказать, что, несмотря на равенство всех перед законом и судом, определенные преимущества и привилегии все-таки могут существовать. Однако текстуальная редакция нормы настолько неудачна, что если, например, толковать норму в связке с правилом первого предложения ч. 1 ст. 13 КГС, то неизбежен вывод – любые привилегии и преимущества недопустимы. Ведь из первого предложения ч. 1 ст. 13 КГС следует, что преимуществ и привилегий быть не должно (т.к. правосудие по гражданским делам осуществляется на началах равенства всех перед законом и судом), а поскольку данное предписание закреплено законом (т.е. первым предложением ч. 1 ст. 13 КГС), то в силу второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС выходит, что любые преимущества и привилегии противоречат закону и потому пользоваться ими никому нельзя.

К такому же выводу приводит и толкование нормы второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС в контексте предписаний ч. 2 ст. 13 КГС. Указанные предписания тоже запрещают существование преимуществ и привилегий (потому что в гражданском судопроизводстве никому из лиц, участвующих в деле, и иных участников процесса не может быть отдано предпочтение ни по каким мотивам) и тоже закреплены на уровне закона, а значит, в наличии все условия для применения нормы второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС – никто не может пользоваться противоречащими закону преимуществами и привилегиями.

Но даже если при толковании нормы второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС абстрагироваться от первого предложения этой же части, а также от ч. 2 ст. 13 КГС, то и тогда редакцию данной нормы вряд можно будет признать удовлетворительной. Норма упоминает о преимуществах и привилегиях, противоречащих закону, но о противоречии преимуществ и привилегий закону можно говорить лишь тогда, когда закон прямо признает нежелательными или недопустимыми конкретные преимущества и привилегии. Однако реальная практика нормотворчества по вопросам преимуществ и привилегий основывается на совсем другом подходе: НПА происходит установление (санкционирование) конкретных преимуществ и привилегий, а не запрещение каких-то из них. Кроме того, норма второго предложения ч. 1 ст. 13 КГС не раскрывает источник возникновения преимуществ и привилегий. Из буквального текста нормы следует, что преимущества и привилегии могут не иметь под собой нормативной основы (другими словами, могут предоставляться в силу «голого» усмотрения суда).

Не совсем удачной видится и редакция ч. 2 ст. 13 КГС. Из ее содержания (ввиду используемого оборота «не может быть отдано предпочтение и никто из них не может подвергаться дискриминации по мотивам») напрашивается, если рассуждать от обратного, вывод о том, будто бы по иным – не оговоренным в ч. 2 ст. 13 КГС – мотивам предпочтение и дискриминация иметь место могут, что, конечно же, не так.

Еще один не совсем логичный момент, связанный с ч. 2 ст. 13 КГС, заключается в том, что содержащиеся в ней положения есть не что иное, как конкретизация (детализация) общего правила первого предложения ч. 1 ст. 13 КГС (о том, что «правосудие по гражданским делам осуществляется на началах равенства всех перед законом и судом»), между тем данное правило и положения ч. 2 ст. 13 КГС таким образом структурно размещены в ст. 13 КГС, как будто они являются совершено независимыми (автономными) друг от друга.

С учетом указанного надо полагать, что содержание ст. 13 КГС требуется изменить следующим образом. На взгляд автора, первая часть данной статьи должна состоять из одного предложения, которое нужно начать словами: «В ходе осуществления правосудия по гражданским делам все равны перед законом и судом независимо от…», а продолжить и завершить перечислением обстоятельств (факторов), названных сейчас в ч. 2 ст. 13 КГС, независимо от которых перед законом и судом все равны. Причем перечень данных обстоятельств совсем не обязательно должен быть таким же пространным, как и в ч. 2 ст. 13 КГС, достаточно и более короткого перечня, как, например, в ст. 12 Гражданского процессуального кодекса (далее – ГПК). Вторая же часть предлагаемой редакции ст. 13 КГС должна содержать правило примерно такого плана: «Положения первой части настоящей статьи не исключают установления законодательными актами преимуществ и льгот для отдельных категорий субъектов».

Принцип добросовестности участников гражданского судопроизводства

В КГС вопросу добросовестности участников гражданского судопроизводства посвящена ст. 16 «Добросовестность участников гражданского судопроизводства. Недопустимость злоупотребления процессуальными правами».

Таким образом, сам факт наличия ст. 16 КГС, ее наименование и содержание дают основания утверждать, что добросовестность участников гражданского судопроизводства в КГС возведена в ранг самостоятельного принципа гражданского судопроизводства. Однако допустимо ли в действительности говорить о присутствии в судопроизводстве по гражданским делам подобного принципа? Автор считает, что, скорее, нужно ответить отрицательным образом по следующим причинам. Представляется, что выделение анализируемого принципа есть результат некритического перенесения на почву гражданского судопроизводства конструкций гражданского права, а именно принципа добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений (абз. 8 ч. 2 ст. 2 Гражданского кодекса (далее – ГК)).

В сфере гражданского права выделение принципа добросовестности и разумности участников гражданских отношений допустимо, потому что, во-первых, гражданские отношения – это регулятивные отношения, отношения по «мирному» (т.е. не через конфликты, а на добровольных началах и взаимовыгодных условиях) перераспределению между участниками гражданского оборота материальных и иных экономических благ. Именно в силу такого характера гражданских отношений есть все основания считать, что их участники в подавляющем большинстве случаев действуют добросовестно и разумно.

Во-вторых, развитие гражданского законодательства далеко не всегда успевает за гораздо более стремительным развитием гражданских отношений, многие виды данных отношений могут продолжительное время оставаться без законодательного регулирования, соответственно, критериями оценки поведения участников таких законодательно неурегулированных гражданских отношений как раз и будут являться категории добросовестности и разумности.

Совсем иная картина наблюдается в сфере гражданского судопроизводства. Процессуальные отношения – это отношения по поводу возникших между участниками гражданских (равно как и иных регулятивных) отношений конфликтов, или, образно говоря, это отношения по поводу «войны» за перераспределение материальных и иных экономических благ. Можно ли от участников таких отношений ожидать добросовестности? Думается, что нет. А поскольку на добросовестность участников процессуальных отношений надеяться не приходится, то законодатель старается максимально подробным образом урегулировать данные отношения (т.е. установить не только определенный набор процессуальных прав и обязанностей, но и предусмотреть детальнейшую процедуру их реализации), чтобы тем самым свести к минимуму необходимость принятия во внимание при оценке поведения участников данных отношений (на случай, если эти отношения в какой-то мере окажутся неурегулированными) критерия добросовестности. Поэтому критерием оценки поведения участников процессуальных отношений выступает не добросовестность, а полнота и точность соблюдения процедуры реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей. Если процедура соблюдена, то поведение участника процессуальных отношений должно признаваться полностью доброкачественным и никаких оснований ставить вопрос о его недобросовестности нет.

Таким образом, в сфере процессуальных отношений существует потребность не провозглашения добросовестности участников судопроизводства как одного из принципов правосудия, а обеспечения строгого соблюдения участниками судопроизводства моделей их возможного (т.е. процессуальных прав и процедуры их реализации) и должного (т.е. процессуальных обязанностей и процедуры их исполнения) поведения. Такое соблюдение обеспечивается в т.ч. путем адресования законодателем участникам судопроизводства соответствующего требования, которое текстуально выражается в форме указания о том, что участники судопроизводства «обязаны добросовестно пользоваться принадлежащими им процессуальными правами и исполнять процессуальные обязанности» (ч. 1 ст. 16 КГС). Выражение «добросовестно пользоваться процессуальными правами и исполнять процессуальные обязанности» использовано здесь в смысле «неукоснительно соблюдать процедуру реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей».

Следовательно, упоминание в соответствующих статьях гл. 2 КГС про добросовестность есть не указание на принцип правосудия, отражающий внутреннюю сторону процессуального поведения участников судопроизводства (т.е. психологические установки участников судопроизводства по поводу мотивов и целей совершаемых ими процессуальных действий или бездействия), а выражение требования к внешней стороне процессуального поведения участников судопроизводства – чтобы это поведение по своим внешним признакам (проявлениям) в точности соответствовало установленной процессуальным законом процедуре реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей. Можно сказать, что добросовестность (в отстаиваемом нами значении) выражает собой режим реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей, и в этом плане добросовестность образует элемент (компоненту) принципа законности (данный принцип закреплен в ст. 12, 25, 26 КГС), а не образует самостоятельный принцип правосудия.

О том, что добросовестность – это не принцип судопроизводства, а режим реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей, свидетельствует и тот факт, что нормы о добросовестности помимо гл. 2 КГС находятся еще также в структурном элементе КГС, посвященном регулированию общих процессуальных прав и обязанностей участников судопроизводства.

Так, предписание точно такого же содержания присутствует в ч. 5 ст. 57 КГС. По мнению автора, если положения о добросовестности участников судопроизводства изъять из гл. 2 КГС и оставить их только в ч. 5 ст. 57 КГС, то однозначно будет признано, что добросовестность является не принципом правосудия, а всего лишь режимом реализации процессуальных прав и исполнения процессуальных обязанностей.

В пользу отстаиваемой точки зрения можно привести и еще ряд аргументов. Принцип добросовестности и разумности участников гражданских правоотношений сформулирован в абз. 8 ч. 2 ст. 2 ГК в форме презумпции: «добросовестность и разумность участников гражданских правоотношений предполагается, поскольку не установлено иное». В сфере гражданского права подобная презумпция действительно необходима и полезна: способствуя доверию участников гражданских отношений друг к другу (вступая в гражданские отношения, каждое лицо вправе рассчитывать на добросовестность и разумность своего контрагента, равно как и на то, что точно таким же образом будет квалифицировано его собственное поведение), она обеспечивает функционирование и развитие гражданского оборота. Аналогичного рода презумпция, но только в отношении участников судопроизводства, закреплена и нормами процессуального права – любой участник судопроизводства признается добросовестным, пока не доказано обратное (ч. 2 ст. 16 КГС). Однако целесообразность существования в области правосудия подобной презумпции представляется более чем сомнительной.

Во-первых, указанная презумпция противоречит реальному положению вещей в сфере судопроизводства. В судебном споре одна из сторон всегда неправа или в какой-то мере неправы обе стороны спора. В такой ситуации совершение процессуальных действий, направленных на отстаивание собственной неправильной (полностью или в части) позиции в споре (в виде предъявления иска и его активного поддержания в ходе процесса или в виде оспаривания всеми возможными процессуальными средствами предъявленных к лицу исковых требований) будет недобросовестным процессуальным поведением стороны, хотя критикуемая нами презумпция требует признавать поведение такой стороны априори добросовестным.

Во-вторых, любая презумпция вводится в определенных целях – для того, чтобы с ее помощью оценивать поведение субъектов права и применять вытекающие из такой оценки последствия (в т.ч. обусловленные опровержением презумпции). Как уже отмечалось, процессуальные отношения досконально урегулированы законодателем, который не только устанавливает определенный набор процессуальных прав и обязанностей, но и предусматривает детальную процедуру их реализации и исполнения, в т.ч. подробно оговаривает обстоятельства, при которых реализация прав возможна, а исполнение обязанностей требуется. В таких условиях поведение участников судопроизводства оценивается по формальному критерию – все ли требования процессуального законодательства ими были соблюдены, и тем самым места для оценки данного поведения с точки зрения категории добросовестности фактически не остается.

В свою очередь, указанное обстоятельство обусловливает то, что последствия опровержения презумпции, т.е. признания участника судопроизводства недобросовестным (в т.ч. злоупотребляющим своими правами) в процессуальном законодательстве, в отличие от законодательства материального (гражданского), урегулированы менее последовательно и подробно. Так, в ГК рассматриваемому вопросу посвящена ст. 9 «Пределы осуществления гражданских прав», из которой видно, что признание лица недобросовестным участником гражданского оборота влечет для него очень серьезные последствия – отказ в защите принадлежащего лицу права и возложение на лицо обязанности восстановить положение потерпевшего, в т.ч. возместить причиненный ему ущерб. В сфере судопроизводства соответствующие последствия менее глобальны, их регулирование не систематизировано в одной статье, а основание для применения нередко ошибочно квалифицируется как злоупотребление правом (хотя на самом деле следует говорить о неисполнении или ненадлежащем исполнении обязанности).

Согласно ч. 6 ст. 57 КГС злоупотребление процессуальными правами лицами, участвующими в деле, влечет для этих лиц последствия, предусмотренные КГС и иными законодательными актами. Анализ КГС позволяет сделать вывод, что эти последствия связаны с возложением судебных расходов (п. 5 ч. 1 ст. 123, ст. 154, ч. 5 ст. 420 КГС), а также отказом в удовлетворении некоторых ходатайств (ст. 276 КГС).

В части 1 ст. 154 КГС закреплено, что независимо от результатов рассмотрения дела суд может обязать недобросовестную сторону, третье лицо возместить судебные расходы другой стороне или в доход государства, если они вызваны уклонением от дачи объяснений, дачей заведомо ложных объяснений, сокрытием доказательств, а также представлением доказательств с нарушением срока их представления, установленного судом, или иными недобросовестными действиями. Однако, по мнению автора, уклонение от дачи объяснений, дача заведомо ложных объяснений, сокрытие доказательств и представление их с нарушением установленного срока есть результат неисполнения или ненадлежащего исполнения процессуальных обязанностей, а не злоупотребления процессуальными правами.

Идентичная неточность допущена в п. 9 ч. 2 ст. 251 КГС, который, корреспондируя ч. 1 ст. 154 КГС, в качестве недобросовестных действий сторон (т.е. злоупотребления процессуальными правами) квалифицирует их поведение в форме уклонения от дачи объяснений, дачи заведомо ложных объяснений, сокрытия, а также от слишком позднего представления доказательств (стоит отметить, что в п. 9 ч. 2 ст. 251 КГС присутствует и смысловая ошибка – употребление лишнего предлога «от» после слов «а также» создает впечатление, будто речь идет про последствия уклонения от слишком позднего представления доказательств, хотя в действительности здесь подразумеваются последствия слишком позднего представления доказательств).

По тем же самым причинам невозможно согласиться и с содержанием второго предложения ч. 1 ст. 16 КГС, которое к формам проявления злоупотребления процессуальными правами относит «действия (бездействие) граждан и юридических лиц, направленные на срыв судебного заседания, затягивание процесса, воспрепятствование полному, всестороннему и объективному рассмотрению дела и вынесению законного и обоснованного решения». Подобные действия следует расценивать в качестве правонарушений, а не злоупотреблений правами.

В части 2 ст. 154 КГС предусмотрено: «Суд может возложить на недобросовестную сторону уплату в пользу другой стороны компенсации за фактическую потерю рабочего времени. Размер компенсации определяется судом в разумных пределах и с учетом конкретных обстоятельств». Систематическое противодействие правильному и быстрому рассмотрению и разрешению дела является, скорее, результатом неисполнения (ненадлежащего исполнения) процессуальных обязанностей, нежели злоупотреблением процессуальными правами.

Что же касается заявления иска или спора против иска, то в отношении подобных действий стороны будет весьма проблематично доказать, что они были совершены именно в недобросовестных целях. Ведь процессуальное законодательство предоставляет (при соблюдении необходимого минимума процессуальных условий) каждому возможность как предъявить иск, так и защищаться от предъявленных исковых требований, не обусловливая возможность совершения таких процессуальных действий тем, что они непременно должны быть добросовестными. Предъявлять и поддерживать предъявленный иск или защищаться от иска – это безусловное право стороны. А если в конечном итоге окажется, что предъявленный иск или спор против иска были необоснованными, то сторона всегда может заявить (и оснований не доверять ей не будет), что она искренне считала себя правой в споре.

В данном контексте обращают на себя внимание правила ч. 5 ст. 420 КГС о том, что судебные расходы, связанные с рассмотрением дела о признании гражданина ограниченно дееспособным или недееспособным, с заявителя не взыскиваются. Суд, установив, что лицо, подавшее заявление, действовало недобросовестно в целях заведомо необоснованного ограничения или лишения дееспособности гражданина, взыскивает с такого лица все судебные расходы, связанные с рассмотрением дела. Можно предположить, что и по такой категории дел будет весьма проблематично доказать, что заявитель действовал недобросовестно. Ведь необходимым условием принятия судом соответствующего заявления является указание в нем обстоятельств, подтверждающих наличие оснований для ограничения или лишения дееспособности (ст. 418 КГС). Поэтому о недобросовестности заявителя можно будет говорить только в том (крайне маловероятном) случае, если указанные им в заявлении обстоятельства были специально придуманы.

Согласно ч. 3 ст. 154 КГС в случае уклонения ответчика от явки в суд, несвоевременного направления в суд возражений против иска либо встречного иска судебные расходы по первоначальному и повторному рассмотрению дела возлагаются на ответчика, даже если его жалоба была полностью удовлетворена. Ответчик освобождается от судебных расходов, если докажет, что не виновен в неявке или что своевременно направил суду возражения против иска либо встречный иск, которые не были приобщены к делу.

Стоит сказать, что действие ответчика в виде уклонения от явки в суд есть неисполнение процессуальной обязанности, а не злоупотребление процессуальным правом. А по поводу несвоевременного направления в суд возражений против иска либо встречного иска надо заметить, что КГС не устанавливает срока для представления ответчиком возражений (поэтому ставить вопрос об их несвоевременном направлении неуместно, если, конечно, такой срок не был установлен судом), предъявление же встречного иска допустимо до окончания судебного исследования доказательств (ч. 1 ст. 248 КГС), соответственно, встречный иск, предъявленный после этого момента, к рассмотрению принят не будет, а предъявление встречного иска в любое время до указанного момента будет являться своевременным.

Наконец, на основании ч. 4 ст. 154 КГС суд может взыскать со свидетеля, судебно-экспертной организации, эксперта, специалиста, переводчика или представителя в пользу стороны или в доход государства издержки, связанные с рассмотрением дела, возникшие по их вине. Принимая во внимание содержание нормы (указание на вину перечисленных лиц), а также тот факт, что названные в ч. 4 ст. 154 КГС субъекты в сфере судопроизводства преимущественно исполняют обязанности, нежели реализуют права, можно сделать вывод, что основанием для взыскания судебных издержек здесь служит факт неисполнения (ненадлежащего исполнения) процессуальных обязанностей (а не факт злоупотребления процессуальными правами).

Статья 276 КГС гласит: «Председательствующий отклоняет ходатайства об исследовании доказательств, если они не относятся к делу, являются недопустимыми или если спорные факты уже установлены с помощью других доказательств, а стороны настаивают на их исследовании только в целях затягивания процесса по делу». Однако указанные ходатайства далеко не всегда связаны со злоупотреблениями стороны. Так, сторона (особенно если ею является простой гражданин) может не знать, что доказательство не относится к делу или является недопустимым. И уж тем более сторона не может знать, что «спорные факты уже установлены с помощью других доказательств», потому данную информацию можно почерпнуть только из решения суда (конечно, при условии, что в нем есть мотивировочная часть), которое на момент заявления ходатайства отсутствует.

В-третьих, использование презумпции добросовестности участников судопроизводства способно завести развитие судебного процесса в тупик. В настоящее время широкое распространение получило извещение участников судопроизводства с помощью СМС-сообщений и электронной почты. Очевидно, что адресат сообщения может утверждать, что пришедшее к нему сообщение он по тем или иным причинам не прочитал. И сотрудникам суда придется исходить из данного утверждения (даже если они на 100 % будут уверены в том, что адресат сообщения лжет), поскольку в силу презумпции каждый участник судопроизводства предполагается добросовестным, пока не доказано обратное, а доказать обратное (т.е. что адресат сообщение прочитал) при использовании указанных способов извещения сотрудникам суда будет фактически невозможно.

Описанная ситуация только лишний раз подтверждает высказанный тезис о том, что процессуальные отношения должны исчерпывающим образом регламентироваться законодательством, чтобы не оставалось условий (ввиду присутствующих в процессуальном законодательстве пробелов) для оценки поведения участников данных отношений через призму категории «добросовестность». Между тем в приведенной ситуации мы как раз и имеем дело с правовым пробелом, а именно с отсутствием в законодательстве четкой и детальной регламентации оснований и условий использования судами современных информационно-коммуникационных технологий для целей извещения (вызова) участников судопроизводства. Как следствие, такие технологии сейчас используются судами фактически в одностороннем порядке (т.е. без какого-либо согласования этого с адресом извещения (вызова)) на том лишь единственном основании, что номер мобильного телефона или адрес электронной почты стали известны суду, что в итоге способно провоцировать возникновение на практике указанных трудноразрешимых ситуаций¹².

Избежать таких ситуаций и решить обозначенную проблему достаточно просто. Для этого необходимо в процессуальном законодательстве закрепить, что основанием использования современных информационно-коммуникационных технологии для целей извещения (вызова) выступает соглашение между органом правосудия и участником судопроизводства. Путем заключения указанного соглашения участник судопроизводства будет в добровольном порядке принимать на себя все негативные риски, связанные с использованием указанных технологий, и тем самым лишать себя возможности ссылаться на то, что сообщение из суда он не видел, не прочитал и т.д., а значит, и исключать необходимость оценки судом его поведения с точки зрения критерия добросовестности¹².

Библиография

1. Авдюков, М.Г. Принцип законности в гражданском судопроизводстве / М.Г. Авдюков. – М.: Изд-во Моск. ун-та, 1970. – 204 с.

2. Воронов, А.Ф. Принципы гражданского процесса: прошлое, настоящее, будущее / А.Ф. Воронов. – М.: Изд. Дом «Городец», 2009. – 496 с.

3. Гражданский процесс. Общая часть: учеб. / Т.А. Белова [и др.]; под общ. ред. Т.А. Беловой, И.Н. Колядко. – 3-е изд., перераб. и доп. – Минск: Изд. Центр БГУ, 2020. – 379 с.

4. Осокина, Г.Л. Гражданский процесс. Общая часть: учеб. пособие / Г.Л. Осокина. – М.: Юристъ, 2004. – 669 с.

5. Пучинский, В.К. Принципы буржуазного гражданского процессуального права / В. К. Пучинский // Гражданский процесс зарубежных стран / В.К. Пучинский; под ред. В.В. Безбаха. – М.: Зерцало, 2007. – С. 35–75.

6. Решетникова, И.В. Гражданское право и гражданский процесс в современной России / И.В. Решетникова, В.В. Ярков. – М.: Норма, 1999. – 312 с.

7. Сахнова, Т.В. Курс гражданского процесса: теоретические начала и основные институты / Т.В. Сахнова. – М.: Волтерс Клувер, 2008. – 696 с.

8. Король, Э. Возможные пути развития принципа состязательности при унификации и совершенствовании гражданского процесса / Э. Король // Судовы веснiк. – 2020. – № 1. – С. 32–35.

9. Филипчик, Р. Применение конституционного принципа состязательности при рассмотрении гражданских дел в контексте унификации процессуального законодательства / Р. Филипчик // Судовы веснiк. – 2020. – № 1. – С. 28–31.

10. Скобелев, В.П. Принципы гражданского судопроизводства в проекте КГС: о дискуссионных вопросах / В.П. Скобелев // Сацыяльна-эканамiчныя i прававыя даследаваннi. – 2023. – № 4. – С. 40–49.

11. Скобелев, В.П. Некоторые размышления о целях, задачах и принципах гражданского судопроизводства в контексте проекта КГС / В.П. Скобелев // Проблемы гражданского права и процесса: сб. науч. ст. / ГрГУ им. Янки Купалы; редкол.: И.Э. Мартыненко (гл. ред.) [и др.]. – Гродно: ГрГУ, 2023. – Вып. 8. – С. 302–314.

12. Скобелев, В. О роли и значении принципов гражданского судопроизводства в контексте Кодекса гражданского судопроизводства Республики Беларусь / В. Скобелев // Судовы веснiк. – 2024. – №1. – С. 72–79.

13. Скобелев, В. О роли и значении принципов гражданского судопроизводства в контексте Кодекса гражданского судопроизводства Республики Беларусь / В. Скобелев // Судовы веснiк. – 2024. – № 2. – С. 68–77.

14. Скобелев, В.П. Современные информационные технологии и способы извещения (вызова) участников цивилистического процесса / В.П. Скобелев // Проблемы гражданского права и процесса: сб. науч. ст. / ГрГУ им. Я. Купалы; редкол.: И.Э. Мартыненко (гл. ред.) [и др.]. – Гродно: ГрГУ, 2019. – Вып. 4. – С. 223–247.